Человеческая речь часто воспринимается как сугубо интеллектуальный инструмент — способ обмена информацией, абстрактными смыслами и логическими конструкциями. Однако в психоаналитическом поле, и в частности в теоретических трудах французского психоаналитика Дидье Анзье, язык предстает как глубоко соматический, телесный феномен. Опираясь на идеи Рене Шпица, Мелани Кляйн и Зигмунда Фрейда, Анзье выстраивает захватывающую концепцию того, как младенческий опыт сосания, фрустрации и телесного контакта формирует структуру нашего мышления, и как эти ранние процессы определяют механику психоаналитической терапии взрослых.

Вопреки классическому тезису Зигмунда Фрейда о том, что первичная тревога ребенка связана с глобальным актом отделения от материнского тела, Дидье Анзье локализует этот опыт гораздо конкретнее. Самая первая чисто психическая тревога рождается в бытовом, но фундаментальном событии — отделении рта младенца от материнской груди. Этот ранний период окрашен двойным оральным удовольствием: первоначальное наслаждение представляет собой чисто физический, тактильный контакт языка с губами, деснами и соском, а вторичное заключается в соматическом чувстве сытости в желудке, которое, впрочем, может омрачаться младенческими коликами и болями от газов. Когда грудь исчезает, младенец ищет замену: сосание пальца или погремушки запускает раннюю способность мечтать. В этих галлюцинаторных фантазиях ребенок мысленно возвращает себе утраченное благо, что и закладывает прочный фундамент мыслительного аппарата.

До того как стать членораздельным, язык существует для ребенка в виде кинестетической вселенной, где младенец воспринимает мир через довербальный, интуитивный контакт: запах молока, тепло кожи и покачивание рук. В этом мире звук занимает особое, пугающее место. Если от зрительных раздражителей ребенок может защититься, закрыв глаза, а от неприятного вкуса — сомкнув губы, то у внутреннего уха нет защитного сфинктера, аналогичного векам или губам. Младенец абсолютно беззащитен перед слуховым потоком и буквально бомбардируется им на расстоянии. Способность локализовать звук именно в ушах формируется лишь после года, и только благодаря контейнирующей помощи матери.

Эволюция детской речи проходит три ключевых этапа. На первом этапе, примерно с трех месяцев, во время кормления младенец неотрывно смотрит на лицо матери. Возникает психосоматическая ассоциация: ребенок видит шевеление говорящего рта и одновременно ощущает глотательные движения собственного пищевода, из-за чего материнские слова метафорически опускаются в животик. На этой стадии важен не смысл, а мелодия, интонация и ритм, то есть просодия. Голос матери действует как гипнотическое заклинание, а младенческий лепет становится актом голосового слияния — чистым выражением взаимной любви, а не передачей нужд. Второй этап, начинающийся примерно с восьми месяцев, знаменует собой переход к артикуляции и совпадает со знаменитой тревогой восьмого месяца, или страхом перед незнакомцами по Шпицу. Овладение членораздельным звуком становится для ребенка способом сублимировать страх потери материнского лица. Здесь происходит анатомический сдвиг: прорезывание зубов меняет механику рта, язык начинает двигаться вертикально, а зубной барьер помогает контролировать поток воздуха и звуков. С точки зрения Мелани Кляйн, ребенок символически интроецирует, то есть вбирает рот матери в свой собственный, благодаря чему рот превращается из органа сугубо биологического сосания в орган познания, а усвоение системных правил сочетания фонем закладывает структурный фундамент человеческого предсознания. На третьем этапе, охватывающем второй год жизни, у звуков появляется лексический смысл, и первые слова обозначают не абстракции, а конкретные, знакомые тела или объекты желаний. В этот же период происходит важнейший ментальный скачок — освоение слова «НЕТ».

Опираясь на концепцию Рене Шпица, Анзье подчеркивает, что слово «НЕТ» — это не просто абстрактный логический запрет, а важнейший психосоматический мост, переводящий ребенка из биологического состояния в ментальное. До появления этого слова младенец живет в категориях лишения, когда отсутствие блага переживается как физическая пустота. На втором году жизни, когда ребенок начинает ходить и активно осваивать пространство, родительское «НЕТ» ставит барьер. Объект желаний находится перед глазами, но брать его запрещено волей другого человека, и физическое лишение сменяется психологической фрустрацией. Первое в жизни «нет» укоренено в телесном действии — физическом повороте головы из стороны в сторону, когда младенец сыт и отказывается от еды. Сталкиваясь с родительскими ограничениями, ребенок совершает психический маневр и идентифицируется с агрессором. Он перенимает запрещающий жест, начинает качать головой и говорить «нет» сам, из-за чего моторное влечение натыкается на ментальный барьер, а физическая энергия затормаживается и трансформируется в энергию мысли. По Фрейду, в бессознательном отрицания не существует — оно всегда требует немедленного «ДА», а функция отрицания рождается именно в предсознании благодаря слову «НЕТ». Это чистая победа Эроса, то есть влечения к жизни, над Танатосом — немым влечением к смерти и деструктивному соматическому отреагированию. Речь позволяет символизировать отсутствие матери: даже если её нет рядом, её образ можно вызвать внутри себя с помощью слов и игры «Форт-Да».

Все эти ранние психосоматические метаморфозы напрямую проецируются на психоаналитическую терапию взрослых. Ситуация аналитической тишины и депривации неизбежно заставляет пациента регрессировать к оральным стадиям. Когда анализант говорит свободно, хаотично и захвачен собственным нарциссическим удовольствием, он возвращается к младенческому лепету. На ранних этапах лечения тон, теплота и интонация аналитика для него гораздо важнее, чем семантический смысл толкований: в голосе терапевта бессознательно ищется любовь или злоба первородной матери. В этой точке Анзье вводит центральное понятие своей теории — «плотскую речь», которая объясняет, почему интеллектуальное понимание со стороны пациента часто не приносит исцеления. Пациент может все понимать умом, но оставаться невротиком, если его речь бестелесна. Анзье противопоставляет длинную, многословную, интеллектуализированную пустую речь, оторванную от реальных соматических ощущений и используемую психикой как щит от травмы, истинной плотской речи, которая исходит напрямую из телесного пространства, заряжена либидинальной энергией и сопровождается подлинным аффектом. Если аналитик отвечает сухой, теоретической интерпретацией, она воспринимается на уровне головы и не имеет исцеляющей силы. Эффективная интерпретация обязана обладать тяжестью плоти, чтобы соматический опыт признавался в слове, а слово отзывалось в теле, связывая означающее с означаемым в процессе двойной артикуляции удовольствия и преодолевая травму отлучения за счет плотности и тепла терапевтической речи.


Процесс раскрытия пациента в анализе Анзье описывает через Платоновскую схему, где анализант обнажает себя слоями: сначала предъявляются поверхностные, интеллектуальные защиты, затем его захлестывают эмоции, и лишь в конце, преодолевая сильнейшее сопротивление, он способен обнажить внутренности — рассказать о глубоких телесных фантазиях и страхах кастрации. Любые речевые и ортодонтические нарушения, такие как заикание, шепелявость или дефекты прикуса, трактуются в этой парадигме как следствие заблокированного перехода от удовольствия сосания к членораздельной речи из-за непереносимой младенческой тревоги оральной кастрации. Плохо говорящий ребенок подсознательно демонстрирует миру свою неполноценность, а если в терапии наступает тяжелое молчание и аналитику приходится делать всю речевую работу за двоих, пациент воспринимает это как актуализацию собственной кастрации, чувствуя себя беспомощным младенцем перед всемогущим взрослым. Задача аналитика — расшифровать это телесное кодирование, локализовать источник, определив, из какой именно зоны телесного образа говорит пациент, и вскрыть универсальный код бессознательных фантазий. Только тогда, когда интерпретация попадает точно в цель, уходя корнями в телесное пространство, пациент чувствует, что его не просто поняли умом, а разделили само его телесное бытие, что позволяет по-настоящему перестроить психический аппарат человека.

Получить статью и доступ к материалам курса: семинар 4 модуль 2

Теоретические семинары. Семинары онлайн по субботам* раз в месяц в 10:00-11:30 по мск. Видеозапись предоставляется.
Количество: 10
* Кроме Модуля 1 по интенсивному графику, который находится в карточке Модуля 1 на странице ниже.

Практические семинары. Интервизионные встречи по вторникам еженедельно: 11:00-11:50 по мск. Видеозапись предоставляется.
Количество: 40

Модуль 1: июль 2026 (август каникулы)
Модуль 2: сентябрь, октябрь, ноябрь 2026
Модуль 3: декабрь 2026, январь, февраль 2027
Модуль 4: март 2027

Даты и время проведения семинаров объявляются или корректируются в учебных группах ВК и ТГ.
При невозможности участвовать в указанном количестве семинаров возможно приобрести семинары в записи.
Обратите внимание, что учет оплат и посещений каждый слушатель ведет самостоятельно для последующего подтверждения при получении сертификата.
Автор может менять порядок модулей и/или лекций на свое усмотрение и/или частично заменить формулировку темы.

После оплаты курса вы получите:

• Программу курса
• Доступ к библиотеке курса
• Ссылки на платформу проведения вебинаров, учебные материалы, канал для актуальной информации (ВК ил ТГ), объявлений и общения в чате с коллегами

В своей работе «Метапсихология интерпретации» французский психоаналитик Луиза де Уртюбей обращается к неожиданным и ярким образам, чтобы описать тончайшие механизмы, происходящие на сеансе психоанализа. Кульминацией её теоретических размышлений становится метафора, объединяющая мирное ремесло ткача и кровопролитное античное сражение.

Давайте разберем, какой глубокий психологический смысл скрывается за «ткацким станком», «узким ущельем» и спартанским царем Леонидом.
«В качестве заключения к этим размышлениям о метапсихологии интерпретации отметим, что этот процесс метафорически близок к ткацкому станку, где работа идет непрерывно — сначала в тени, а затем выходя на свет, проходя через ущелье сознания, чтобы либо завоевать свое место под солнцем, либо погибнуть, подобно Леониду, раздавленному числом и силой своих противников (садистическое Сверх-Я, слабое, плохо организованное Я, неконтейнирующий и мало способный к пониманию аналитик, негативные внешние обстоятельства). После нескольких проходов ущелье Фермопил в конце концов откроется».

Ткацкий станок: бессознательное плетение смыслов
Психоанализ — это не мгновенное озарение, а непрерывный, кропотливый процесс («работа идет непрерывно»).«В тени»: Работа начинается в бессознательном. Аналитик слушает пациента, впитывает его свободные ассоциации, улавливает скрытые фантазии и подключает свое собственное бессознательное (контрперенос). Из этих разрозненных нитей в мыслях аналитика постепенно ткется полотно понимания.«Выходя на свет»: Когда полотно готово, аналитик облекает его в форму слов и произносит интерпретацию. В этот момент скрытый (латентный) смысл пытается стать явным (манифестным).

Ущелье сознания (Проход, Бутылочное горлышко)
Термин «le défilé» (в переводе с французского — узкое дефиле, ущелье) де Уртюбей заимствует напрямую у Зигмунда Фрейда (из его ранней работы 1895 года).
Фрейд сравнивал человеческое сознание с узким проходом, архивными воротами или ситом. Психика устроена так, что сознание не может удерживать всё одновременно — мысли и воспоминания могут проходить туда строго по очереди, «в затылок друг другу». Чтобы интерпретация аналитика изменила состояние пациента, она должна успешно преодолеть этот узкий проход цензуры.

Леонид: уязвимость истины
Леонид — знаменитый спартанский царь, погибший в Фермопильском сражении под натиском превосходящей армии персов. В статье де Уртюбей Леонид — это сама психоаналитическая интерпретация.

Даже если аналитик сформулировал абсолютно точную, глубокую и честную мысль, она входит в «ущелье сознания» пациента в одиночку. И там её ждет жестокое сопротивление — целая армия внутренних защит невроза. В роли «убийц» верной интерпретации выступают: Садистическое Сверх-Я (Супер-Эго) пациента: жестокий внутренний критик, который запрещает чувствовать удовольствие или осознавать правду, Слабое Я (Эго) пациента: психика человека слишком хрупка, у него нет сил принять тяжелую реальность, и он мгновенно вытесняет слова аналитика, Ошибки аналитика: если терапевт поторопился, не смог совладать со своими эмоциями («неконтейнирующий») или не попал в такт пациенту и
Внешняя реальность: тяжелые жизненные обстоятельства пациента, мешающие изменениям.
Под этим натиском интерпретация «погибает» — пациент ее забывает, обесценивает, не слышит или воспринимает в штыки .

«После нескольких проходов ущелье Фермопил в конце концов откроется» — несет в себе важнейший посыл психоанализа, его оптимизм.

В отличие от реальной истории, где гибель Леонида была окончательной, в психоаналитическом пространстве время работает иначе. Психоанализ — это процесс проработки (Durcharbeitung). Аналитик не должен сдаваться после первого отторжения. Он продолжает «ткать» процесс, заходит в ущелье снова и снова, подбирая другие слова и дожидаясь готовности пациента. Рано или поздно, под воздействием бережной работы, суровые психические защиты пациента ослабевают, «ущелье» открывается, пропускает инсайт и дарует человеку долгожданное психическое освобождение.

Статья к Семинару 3 Модуля 1 Курса ИНТЕРПРЕТАЦИЯ

Человеческая мысль развивалась через серию болезненных децентрирований, лишавших субъекта иллюзии собственной исключительности.
Первым радикальным потрясением стал коперниканский переворот, доказавший, что Земля не является центром Вселенной. Спустя столетия философия подозрения, сформированная трудами Карла Маркса, Фридриха Ницше и Зигмунда Фрейда, совершила аналогичный шаг в пространстве гуманитарного знания. Маркс продемонстрировал, что человеческое сознание и культура детерминированы экономическим базисом и классовым отчуждением. Ницше разоблачил моральные иллюзии духа, обнажив за ними волю к власти. Фрейд же нанес финальный удар по нарциссизму человека, провозгласив, что «Я» не является хозяином в собственном доме, а сознательное поведение управляется чужеродными и вытесненными силами Бессознательного. Эта философия подозрения постулировала, что человеческое сознание наполнено ложным смыслом и защитами, а значит, любая истинная интерпретация обязана быть актом критического разоблачения.

Прежде чем стать самостоятельным методом расшифровки смыслов, психоаналитическое мышление Фрейда формировалось под влиянием строгой естественнонаучной парадигмы конца девятнадцатого века. Фрейдовский «язык энергетики» укоренен в Берлинской физиологической школе Германа фон Гельмгольца и Эрнста Брюкке, провозгласившей манифест материализма: все процессы в живых организмах должны объясняться исключительно физико-химическими силами.
С тех пор ищут психику, но так и не нашли, и сделав ложный вывод о ложности психологии и психоанализа как науки. Мозг есть, но ум у всех разный, ум также не был найден.


Работая под руководством Брюкке, Фрейд перенес закон сохранения энергии на карту человеческой психики.

Психический аппарат стал описываться как гидравлическая система или паровой котел термодинамики, где влечения постоянно производят внутреннее давление. Если клапан вытеснения закрыт, энергия либидо накапливается и ищет точку прорыва, образуя соматический или невротический симптом. Нейроанатомический подход Теодора Мейнерта закрепил в мышлении Фрейда понятия катексиса как энергетического инвестирования представлений и разрядки как стремления снизить уровень возбуждения до минимума. Этот экономический и динамический Фрейд мыслил психику через борьбу противонаправленных векторов, квантов энергии и аффектов.

Новый этап в понимании психоанализа начался с его философской рецепции во Франции, эпицентром которой стал монументальный труд Поля Рикёра «Об интерпретации. Эссе о Фрейде». Рикёр первым вывел психоанализ из изоляции медицинских кабинетов в поле общей теории понимания. Он обнаружил в трудах Фрейда фундаментальное двоеточие — неразрывное сопряжение языка энергетики и языка герменевтики. Психоанализ рождается там, где биологическая сила влечения сталкивается со смыслом, деформируя его, а смысл пытается эту силу упорядочить.

Рикёр признавал психоанализ как археологию, копающую вглубь архаичного прошлого, но утверждал, что её необходимо дополнить телеологией — движением вперед к культурным символам и мифам, предвосхищающим будущее человека. Конечной целью интерпретации Рикёр видел присвоение отчужденных смыслов и выстраивание нарративной идентичности. Человек исцеляется, когда способен собрать осколки своего Бессознательного в связный, культурно одобряемый рассказ о собственной жизни.
Философский синтез Рикёра спровоцировал масштабные дебаты об интерпретации внутри самого французского психоаналитического сообщества. Первым радикальным клиническим критиком классического понимания смысла стал Жак Лакан, провозгласивший, что Бессознательное структурировано как язык, а интерпретация должна производить смысловую пустоту, обнажая нехватку, а не «кормить» пациента новыми объяснениями через Эго.

Систематические дебаты на метапсихологическом уровне зафиксировал Дидье Анзьё, который через концепцию «Я-кожи» вернул дискуссию от абстрактных языковых игр к телу и аффекту. Анзьё доказал, что интерпретация невозможна без прочной аналитической рамки, выступающей в роли психической оболочки и контейнера, способного упорядочить превербальный хаос.

В этот период Серж Видерман выдвинул концепцию креативного конструктивизма, заявив, что объективной исторической истины прошлого в анализе не существует. Аналитическое пространство для Видермана — это автономная зона совместного мифотворчества аналитика и пациента, где интерпретация выступает не раскопкой археолога, а созданием жизнеспособного, терапевтически эффективного вымысла.

Против этого релятивизма жестко выступил Жан Лапланш в своей работе «Интерпретация между детерминизмом и герменевтикой: новая постановка вопроса» и книге «Незавершенная коперниканская революция». Лапланш обвинил Фрейда в птолемеевском возврате — отказе от идеи внешней децентрации в пользу концепции врожденных, эндогенных влечений. Лапланш сформулировал Общую теорию соблазнения, согласно которой Бессознательное заносится в психику извне, через загадочные означающие — сообщения ухаживающих взрослых, пропитанные их собственным бессознательным сексуальным контекстом. Биологически незрелый ребенок вынужден переводить эти чужеродные стимулы, а то, что перевести не удалось, вытесняется. Невротический симптом — это и есть жесткий, дефектный детский перевод травматической загадки.
Лапланш ввел концепт детерминизма перевода: субъект детерминирован реальным историческим фактом внедрения чужого послания, но этот детерминизм реализуется через герменевтическую активность самого ребенка(самостоятельная деятельность, направленная на поиск, расшифровку и создание собственных смыслов в окружающем мире, культуре, текстах и собственном поведении). Отсюда вытекает понимание интерпретации как антигерменевтики и деконструкции. Аналитик не придумывает новые смыслы вместе с пациентом, как предлагал Видерман, и не строит гладкий нарратив, как хотел Рикёр. Настоящая коперниканская интерпретация расщепляет ригидные формулы симптома, делает старый ложный перевод текучим и возвращает пациенту суверенность для перевода заново. Успешный анализ оставляет структуру открытой, примиряя человека с тем, что в нем навсегда останется непереводимый остаток Другого.

Теория Лапланша встретила глубокое сопротивление со стороны Жанин Шассге-Смиржель, защищавшей автономию внутренней психической реальности. Шассге-Смиржель усмотрела в Общей теории соблазнения опасный откат к до-психоаналитическим взглядам, перекладывающий вину за страдания человека исключительно на внешнее окружение и родителей. С её точки зрения, такая модель лишает пациента личной эдипальной ответственности и игнорирует автономию врожденных влечений, стадий психосексуального развития и влечения к смерти. В клинике это расхождение радикально меняет технику интервенций. Если лапланшист выступает как деконструктор, расщепляющий слова пациента в поисках следов внедрения Другого, то аналитик школы Шассге-Смиржель действует как эдипальный навигатор. Интервенции Шассге-Смиржель жестко атакуют позицию пассивной жертвы, разворачивают внимание пациента к его собственным фантазмам, садистическим защитам, зависти и нарциссическому всемогуществу, требуя признания личной вины и принятия Закона кастрации.
Эпистемологический тупик между чистым структурализмом Лакана, деконструктивизмом Лапланша и энергетическим Фрейдом преодолел Андре Грин. Он выступил против лингвистического редукционизма, порождавшего бестелесный психоанализ, и соединил фрейдовскую физику энергии со структурализмом через концепцию дискурсивного аффекта. Влечение делегирует в психику двух представителей — представление и аффект. Грин доказал, что аффект — это тоже структура, обладающая собственной логикой невербального сообщения и интрапсихического ритма. Грин ввел понятие третичных процессов, связывающих хаотичную соматическую энергию со структурами языка. Метапсихология Грина была глубоко отмечена переосмыслением поздней работы Фрейда «По ту сторону принципа удовольствия», где Фрейд взорвал собственную гидравлическую модель концепцией влечения к смерти. Столкнувшись с феноменами навязчивого повторения и травматического невроза, Фрейд признал существование силы чистой деструкции и развязывания, стремящейся к абсолютному обнулению системы и уничтожающей саму способность психики создавать смыслы. Грин перенес это в клинику пограничных состояний, показав, что интерпретация должна быть направлена на структурирование и связывание ментального хаоса и пустоты.
Современная французская психоаналитическая мысль развивается в диалоге с наследием Грина и Лапланша, отвечая на вызовы новой клиники, где классические неврозы уступили место психосоматике и нарциссическим расстройствам. Оппозицию гриновскому пессимизму и его императиву связывания составляют Сезар и Сара Ботелла через концепцию работы фигурабильности. Они утверждают, что аналитик должен использовать собственное регрессивное, галлюцинаторное состояние ума на сессии, позволяя образам спонтанно рождаться внутри диады, вместо того чтобы навязывать пациенту внешние связи. Французские нео-лаканисты продолжают настаивать на приоритете символического кодирования через концепт Синтома как уникальной формулы удержания психики от распада. В то же время Рене Руссийон развивает идеи Грина в рамках концепции непрямого кодирования и первичной нарративности, исследуя, как ранние травмы транслируются пациентом через микро-движения тела и телесное отреагирование на кушетке. Современный французский психоанализ ушел от догматических войн прошлого к детальной клинической работе, стремясь вернуть человеку способность мыслить и переводить себя там, где влечение к смерти оставило лишь травму, соматизацию и пустоту.

Статья к Семинару 1 Модуля 1 Курса ИНТЕРПРЕТАЦИЯ

В статье Эммануэль Шерве разбирает знаменитый фрейдовский случай лечения «Человека-Крысы» (Эрнста Лансера). Здесь хорошо видно, как используется важнейшая клиническая иллюстрация того, как теория интерпретации работает на практике. Автор показывает, что этот случай опровергает представление об аналитике как о единственном носителе истины и демонстрирует сложную, обоюдную динамику терапии.

Концепция совместной интерпретации

• Пациент как соавтор: Шерве подчеркивает: несмотря на то, что в сухой теории Фрейд приписывал функцию интерпретации аналитику, в описании случая «Человека-крысы» она явно является общей (разделенной) работой.
• Роль слов аналитика: Вмешательства Фрейда не просто дают готовые ответы, а открывают пути и поддерживают актуализацию материала. Это приводит к тому, что Эрнст сам «становится интерпретатором своей собственной интимной ситуации»!

Образный узел и анальный эротизм

• Пытка крысами как ядро конфликта: Навязчивая одержимость пациента крысами (знаменитая восточная пытка, о которой ему рассказал жестокий капитан) описывается как образный узел.
• Либидинальная подложка: Этот узел подпитывается анальным эротизмом и направляет все ассоциативные нити внутреннего конфликта пациента. Именно через эту метафору актуализируется агрессивность бессознательного.

Активное вовлечение Фрейда и «игра на языке пациента»
Шерве обращает внимание на то, насколько глубоко и пластично Фрейд вовлекается в происходящее, нарушая стереотип о «зеркальной» отстраненности аналитика:

• Принятие роли: Когда Человек-крыса в сильном волнении рассказывает о капитане и испытывает сопротивление (просит Фрейда «заставить» его говорить дальше), Фрейд дважды принимает на себя роль этого жестокого капитана через отрицание. Он говорит: «Я уверяю его, что у меня самого нет ни малейшего склонности к жестокости...», тем самым освобождая пациента от необходимости защищаться.
• Превышение интенсивности слов: Фрейд начинает говорить на «языке пациента». В ответ на анальный эротизм Эрнста Фрейд использует слово «пытка», которое по своей конкретности и интенсивности превосходит термин самого пациента («наказание»). Это позволяет прикоснуться к психической реальности пациента напрямую, точными словами.

Конструкция инфантильной предыстории
Интерпретативное вмешательство Фрейда в этом случае принимает форму конструкции — воссоздания исторической гипотезы, объясняющей логику детской сексуальности:

• Детская травма: Фрейд конструирует сцену: в возрасте шести лет Эрнст якобы был жестко наказан отцом за «какое-то сексуальное преступление, связанное с мастурбацией». Это наказание оставило неизгладимую обиду на горячо любимого отца.
• Результат конструкции: Этот рассказ воссоздает для пациента сцену детской ярости и семейную историю (а не просто личное воспоминание). В ответ на эту конструкцию Человек-крыса сам формулирует важнейшую интерпретацию: с тех пор он боится собственного влечения (своего либидо).

Перенос ненависти и проработка

• Школа страданий: Шерве отмечает, что убеждение в амбивалентности чувств (одновременной любви и ненависти к отцу) укореняется в пациенте не через интеллектуальное понимание, а через перенос враждебных чувств на личность Фрейда.
• Ненавистное повторение: Фрейд сознательно позволяет пациенту увековечивать это ненавистное повторение в переносе («школа страданий») столько, сколько необходимо. Без актуализации этой агрессии в адрес аналитика не могла бы произойти интеграция эдипова комплекса и оплакивание инфантильных объектов.

Статья к Семинару 2 Модуля 1 Курса ИНТЕРПРЕТАЦИЯ
(Данное описание не является статьей, материал предоставляется участникам семинаров)